verum_corpus

В традиционной колонке речь пойдет о Джоне фон Неймане – фигуре совершенно фантастической. Недаром его дочь озаглавила свои мемуары «Дочь марсианина».
Он действительно был как марсианин. Один из крупнейших, если не крупнейший, математик XX в., фон Нейман внес огромный вклад в самые разные сферы науки: математику, физику, экономику, военно-техническую, информатику и статистику. Он был пионером в создании математического аппарата квантовой физики, в развитии функционального анализа и теории игр, введя или строго сформулировав такие понятия, как клеточные автоматы, универсальный конструктор и цифровой компьютер. Его анализ структуры самовоспроизведения предвосхитил открытие структуры ДНК. Лауреат множества премий, почетный доктор восьми университетов, он, утверждают его коллеги, должен был получить Нобелевскую премию сразу по нескольким разделам, но не получил ни одной. Бывает...
Но и в чисто человеческих категориях фон Нейман был марсианином.
Он обладал невероятной эйдетической памятью, запоминая наизусть и навсегда прочитанные книги и статьи. Однажды коллега-компьютерщик Герман Гольдштейн попросил его вспомнить, как начинается «Повесть о двух городах» Диккенса. Фон Нейман без промедления начал декламировать первую главу и продолжал до тех пор, пока его не попросили остановиться — примерно через десять–пятнадцать минут. Он мог запоминать страницы телефонных справочников и развлекал друзей, прося их наугад называть номера страниц, – после чего воспроизводил имена, адреса и телефонные номера, указанные на этих страницах.
Физик-нобелиат Юджин Вигнер. друг фон Неймана еще с гимназии, пишет, что знал «многих умных людей в своей жизни. Я знал Макса Планка, Макса фон Лауэ и Вернера Гейзенберга. Пауль Дирак был моим шурином; Лео Силард и Эдвард Теллер были среди моих ближайших друзей; Альберт Эйнштейн тоже был хорошим другом. Я знал и многих выдающихся молодых учёных. Но ни у кого из них ум не был столь быстрым и острым, как у Янчи фон Неймана. Я часто говорил об этом в присутствии этих людей, и никто никогда мне не возражал». Это общее впечатление всех, кто его знал.
Если в решении какой-то проблемы возникали трудности, фон Нейман не напрягался. Он уходил домой, ложился спать и наутро приходил с готовым решением.
При этом, по всем воспоминаниям, он был человек открытым, жизнерадостным, дружелюбным, улыбка не сходила с его лица. Он был бонвиваном, постоянно собирал гостей в своем большом доме с изысканной коллекцией фарфора и серебра. Любил крепкий алкоголь, скоростные автомобили, любил сплетничать о своих многочисленных знакомых, отпускал «сальные» шутки и анекдоты, просиживал ночи в барах и утром, как ни в чем не бывало, шел читать лекции. И был социально активен, участвовал в различных научных и общественных комитетах.
Таков, если очень кратко, его портрет человека и ученого. Но перейдем к основной теме – религиозных путях фон Неймана, которые так же вполне необычны, как и его персона.
Янош Лайош Нейман родился в семье венгерского еврея. банкира Макса Неймана, принадлежавшего к еврейской элите и высшим слоям будапештского общества. В 1910 г. Макс стал экономическим советником венгерского правительства, еще через три года император Франц Иосиф наградил его дворянским наследственным титулом «за заслуги в финансовой сфере». Титул должен был ассоциироваться с названием родового гнезда, землями предков. Макс, человек романтического склада, выбрал город Маргитту (тогда в Венгрии, ныне в Румынии), никак не связанный с землей предков, потому что святая патронесса местной церкви носила то же имя Маргит, что и его жена, мать Яноша. Так Нейманы стали «Нейманами Маргитта».
Статус Нейманов удачно совместился с гениальностью Яноша. В 18-комнатной квартире, в центре Будапешта, у Яноша была отдельный кабинет-библиотека для занятий; частные учителя преподавали ему и двум братьям четыре европейских языка. к которым позднее присоединились древние.
Семья была ассимилированной и космополитичной, но не отказалась от своего еврейства. Многие такие состоятельные еврейские семьи, получившие дворянство в тот период (более двухсот в 1900–1914 годах), меняли свои фамилии, а нередко и вероисповедание. Макс, хотя и не был религиозным, не сделал ни того, ни другого. А вот Янош, которому в более зрелом возрасте нравились атрибуты дворянства, позже принял германизированную форму фамилии – сначала, во время учёбы в Швейцарии, он стал Иоганном Нейманом фон Маргитта, а затем в Германии отбросил указание на место, став просто «Иоганном фон Нейманом», а уже в Америке «Джоном фон Нейманом». Так и будем звать его Джоном. Приставку «фон» он сохранил навсегда.
Семья соблюдала основные еврейские праздники, в их светской форме, беседовали на еврейские темы. Так, Николас, брат Яноша, пристрастился к поэзии Генриха Гейне, что вызвало обсуждение вопроса о крещении Гейне как «входном билете в европейскую культуру» и об антисемитизме. Янош учился в лютеранской гимназии, одной из лучших частных гимназий Будапешта. Все трое братьев прошли бар-мицву, но в повседневной жизни религия не накладывала на них никаких догматических ограничений. Однажды брат Джона, Михаэль, спросил отца, почему семья считает себя еврейской, если она не соблюдает религию всерьёз. Тот ответил: «Традиция», в духе многих тогдашних и последующих поколений евреев, не столько религиозных, сколько видящих в еврейской традиции связь с еврейством.
Семейная религиозная амбивалентность сыграла впоследствии свою роль. Принадлежность к любой религии не составляла что-либо значимое для братьев Нейманов, и после смерти отца в 1929 г. они с легкостью отказались и от «традиции». Все трое крестились. Джон это сделал в 1930 г., собравшись жениться на Мариэтте Ковеши. Семья Ковеши, несколькими годами ранее перешедшая из иудаизма в католичество, потребовала того же от Джона, на что он с легкостью согласился. Хотя многие крещеные евреи старались скрыть свое происхождение. Джон никогда его не скрывал, да и не мог: как пишет в мемуарах его дочь Марина Нейман-Уитмен (ставшая крупным экономистом), «Мой отец относился к этому сугубо прагматично: человеку столь известному, как он, не приходилось надеяться скрыть своё происхождение. К тому же многие его друзья и коллеги были светскими еврейскими интеллектуалами, подобно ему самому; их привязанность к корням предков выражалась главным образом в богатом арсенале еврейских анекдотов». Джонни часто отпускал еврейские шутки в кругу своих коллег-математиков. «Гои доказали следующую теорему», – сказал он однажды ближайшему американскому другу и коллеге Стэну Уламу в Принстоне по поводу результатов каких-то нееврейских математиков, подразумевая, что им с Уламом, как евреям, следовало бы прийти к этому первыми. Эдвард Теллер вспоминал, что когда фон Нейману хотелось выругаться, он сдерживался и шутил: «Теперь мне придётся провести на двести лет меньше в чистилище».
При этом Джон, уже американская знаменитость, всегда помогал еврейским интеллектуалам, особенно с приходом в Германии к власти нацистов. Он писал письма коллегам из различных американских университетов с обсуждением возможностей трудоустройства для математиков и физиков-беженцев. Чтобы спасти одного из них, одного из крупнейших математиков XX в., Андре Вейля, фон Нейман обратился напрямую к французскому послу в США, представлявшему коллаборационистское правительство Виши. Его миссия увенчалась успехом, и Вейль в итоге много лет проработал в Америке. Он требовал оказать помощь в иммиграции еще одному гениальному математику, Курту Гёделю – нееврею, который, тем не менее, был лишён работы нацистами. Он очень гордился созданием государства Израиль в 1948 г. и радовался еврейским победам над окружающими арабскими странами.
В течение всей жизни, кажется, для него еврейство было чисто этническим, как и католичество – чисто формальным. Они почти никогда не высказывался о религии и Боге. Впрочем, однажды он сказал матери: «Бог, вероятно, всё-таки существует. Многие вещи проще объяснить, если Он есть, чем, если Его нет», явив размышления агностика, но скорее логика.
Но в 1953 г. он заболел раком. И тут случилось, по общему мнению, совершенно неожиданное. Вспоминает физик Герберт Йорк: «Джонни въезжал в инвалидной коляске, которую толкал военный адъютант. Поначалу он казался самим собой — улыбчивым и жизнерадостным, и заседания проходили привычным образом: Джонни интеллектуально доминировал, не будучи при этом ни спорщиком, ни откровенно властным. Позднее, когда он понял, что его положение безнадёжно, он отчаялся и вновь обратился к Римско-католической церкви в поисках утешения».
Близость смерти резко всколыхнула его. По словам Станислава Улама, «он никогда не жаловался на боль, но перемена в его настроении, его высказываниях, его отношениях с Клари [второй женой], да и вообще во всём его душевном состоянии в конце жизни, была душераздирающей. В какой-то момент он стал строгим католиком. Его навещал и беседовал с ним монах-бенедиктинец. Позднее он попросил пригласить иезуита. Было очевидно, что между тем, что он обсуждал вслух с другими, строго логически и рационально, и его внутренними мыслями и тревогами о самом себе лежала огромная пропасть. Это читалось у него на лице. Джонни прежде был в полной мере агностиком, хотя иногда и выказывал чувство изумления пред тайной мира. Однажды в моём присутствии, когда Клари упрекнула его в чрезмерной самоуверенности и гордости своими интеллектуальными достижениями, он ответил, что, напротив, исполнен восхищения чудесами природы и эволюцией мозга, по сравнению с которыми всё, что чего мы достигаем, ничтожно и незначительно.
К тому времени он был уже очень, очень болен. Я сидел с ним и пытался его отвлечь. В нём всё ещё теплилось научное любопытство; память работала урывками и порой — почти пугающе хорошо. Я никогда не забуду сцену за несколько дней до его смерти. Я читал ему по-гречески из его зачитанного тома Фукидида — особенно любимый им рассказ об афинском нападении на Мелос, а также речь Перикла. Он помнил достаточно, чтобы время от времени исправлять мои ошибки или неверное произношение».
Перемена в настроениях Джона, которого все считали агностиком, встревожила друзей, ее везде обсуждали. Как заметил соавтор фон Неймана, экономист Оскар Моргенштерн, «он, разумеется, всю жизнь был в полной мере агностиком, а затем вдруг стал католиком — это совершенно не согласуется ни с чем в его отношении к жизни, мировоззрении и образе мыслей, какими они были, пока он был здоров». Тот же Улам писал математику Эрнсту Штраусу, что «глубоко обеспокоен тем, как развивается религиозная сторона дела». Николас фон Нейман, не мог заставить себя поверить, что его брат «в одночасье стал ревностным католиком». Вероятно, кто-то посчитал, что болезнь сильно подействовала на психику Джона фон Неймана. Другие полагали, что он просил о присутствии больничного католического священника – иезуита о. Ансельма Штриттматера, – главным образом потому, что тот был высокообразованным человеком, с которым Джонни мог говорить о классическом Риме и Греции.
В любом случае, сколь бы отчаяние Джона, человека невероятного жизнелюбия, перед смертью не порождало обращение к вере, в этом обращении, ныне реальном, была логика. Дочь Марина вспоминала, что «отец как-то прямо сказал мне: католицизм – очень тяжёлая религия для жизни, но единственная подходящая для смерти». Он с весёлым видом признавал правоту Паскаля: пока существует возможность вечного проклятия для неверующих, логичнее в конце жизни быть верующим. Его память хранила латинскую мудрость безупречно, и он поразил одного из посетителей у смертного одра, продекламировав латинскую секвенцию, начинающуюся словами: «Judex ergo cum sedebit» и заканчивающуюся: «Quid sum miser tunc dicturus? Quem patronem rogaturus, cum vix justus sit securus?» («Когда Судия воссядет… что тогда, несчастный, скажу я? К какому заступнику обращусь, когда вряд ли и праведник может чувствовать себя защищенным?»).
Все последние месяцы жизни, с апреля–мая 1956 г. и до самой смерти, по просьбе Джона, с ним постоянно находился о.Штриттматер. Священник вспоминал потом, что даже после обращения фон Нейман не обрёл особого покоя или утешения, поскольку продолжал оставаться в ужасе перед смертью.
В любом случае, Джон фон Нейман исповедался и принял от о.Штриттматера последние таинства. Он умер 8 февраля 1957 г. Похоронная месса в больничной часовне собрала множество выдающихся умов со всей страны. Его друзья из Лос-Аламоса всё ещё были озадачены его обращением. «Если Джонни там, куда он считал, что направляется, – пошутил послевоенный директор Лос-Аламоса Норрис Брэбери, – то сейчас там, должно быть, идут очень интересные разговоры».
Свою проповедь о. Ансельм Штриттматер завершил следующими словами: «Он со всё возрастающей остротой ощущал нравственные проблемы, связанные с величайшими триумфами науки… Для человека, никогда не знавшего разочарования, а тем более неудач, было нелегко подчиниться замыслам непостижимого Провидения и произнести: “Да будет воля Твоя”, – после того как он понял, что наука не в силах остановить развитие его болезни».